Проблема младенческой смертности традиционно привлекает внимание многих исследователей, т. к. этот феномен и применяемые к нему индикаторы, имея интегративный характер, в сумме кратко и емко отражают социально-экономическое развитие изучаемого общества. Особенно ярко это свойство раскрывается при исследовании государств, переживающих демографический переход, в т. ч. России конца XIX – первой половины XX в. В российском контексте, однако, простое исследование демографического процесса осложняется гигантскими размерами территории и, как следствие, географическими, экономическими и культурными различиями регионов. По этой причине освещение внутренней дифференциации младенческой смертности начиная с дореволюционных времен стало непременной задачей профильных специалистов, многие из которых использовали одну из самых эффективных в подобных случаях методических схем – исследовательское картографирование и визуальный анализ (Соколов / Гребенщиков 1901: 22; ЦСК 1889: 3). Однако почти все подобные работы ограничивались лишь 50 губерниями европейской России, оставляя без внимания Польшу, Прибалтику, Финляндию, Кавказ, Среднюю Азию и Сибирь. Частью эти исследовательские границы были обусловлены особым административным статусом территории (Польша, Финляндия, Прибалтика), частью – отсутствием инфраструктуры для сбора статистических сведений (Кавказ, Средняя Азия). Что касается Сибири, в т. ч. включавшегося в ее состав Дальнего Востока, то современники считали собираемую там информацию недостаточно достоверной. Но уже в советский период демографическая статистика сибирских губерний позднеимперского времени была подвергнута переоценке, и ее качество было признано удовлетворительным для сравнительного анализа (Сифман 1977: 72–73). Кроме того, начиная с середины XIX в., в Сибири начала формироваться собственная социально-гуманитарная историографическая традиция, представители которой своими силами создавали уникальные источники – медицинские и демографические описания, переписи населения и пр. Формировавшийся таким образом корпус местных источников оставался малоизвестным для ведущих российских и советских специалистов в условиях низкой академической мобильности и аналоговых коммуникаций. Лишь начиная с конца XX в. уже местные исследователи начали активно актуализировать сибирские источники и, сочетая их с региональными показателями из общеимперской статистики, создавать статистические комплексы, пригодные для историко-демографического анализа (Гончаров 2003; Зверев 2014). Но, несмотря на проведенную сибирскими историками реконструкцию источниковой базы, ни в одном исследовании по младенческой смертности Российской империи рубежа XIX–XX вв. данные по европейской и азиатской России так и не «встретились». Специалисты из центральной России по-прежнему предпочитают при визуальной реконструкции пренебрегать львиной долей имперской территории (Натхов / Василенок 2020), а сибирские исследователи концентрируются преимущественно на региональных проектах, не претендуя на общестрановые обобщения (Гончаров / Чутчев 2004; Зверев 2014). Это создает серьезную проблему в данной тематике и, шире, исторической демографии России позднеимперского времени, когда исследовательские выводы о, казалось бы, всей стране, основаны не на генеральной совокупности, а фактически на масштабной выборке.

Данная работа посвящена источниковой и визуальной реконструкции феномена младенческой смертности в Российской империи конца XIX – начала XX в. на региональном уровне. В рамках исследования было выполнено сведение в единый корпус данных из известных источников по демографической статистике 50 европейских губерний Российской империи, а также ее североазиатских территорий – ныне Северный Казахстан и Сибирь. Сведенные воедино данные об уровнях младенческой смертности в европейской и азиатской России позднеимперского периода были визуализированы в виде погубернской карты империи с помощью ПО QGIS (Рис. 1).

Рис. 1. Младенческая смертность в Российской империи в конце XIX – начале XX в.

К традиционным данным по Европейской России (в данном случае были использованы коэффициенты за 1886–1897 гг.; Рашин 1956: 195–196) были добавлены показатели Тобольской губернии за 1903 г. (ЦСК МВД 1909: 252, 258), Томской за 1870–1880 гг. (Ефимов 1890: 3–4, 9), Енисейской за 1903–1904 гг. (ЦСК МВД 1909: 252, 258; ЦСК МВД 1911: 250, 258), Киренского уезда Иркутской губернии за 1873–1897 гг. (Кокоулин 1903: 142, 144), 11 приходов Забайкальской губернии за 1869–1891 гг. (Талько-Грынцевич 1898: 6, 10), а также Семипалатинской области за 1903 г. (ЦСК МВД 1909: 252, 258) и Петропавловского уезда Акмолинской области за 1878–1887 гг. (Гедройц-Юрага 1890: 153). Очевидным недостатком такого подхода является разнородность данных, выражающаяся как в несинхронности, так и в их частой выборочности, временной или географической. Однако даже такой набор данных может служить главной цели – получить самые общие представления о распределении младенческой смертности в позднеимперской России в ее территориальной непрерывности.

По итогам визуализации можно сделать ряд выводов. Во-первых, получил разрешение вопрос о характере повышенной уральской младенческой смертности: являлась ли Пермская губерния ее анклавом, или была авангардом большого урало-сибирского ареала архаичных демографических паттернов. Первую версию развивали еще дореволюционные авторы, на данных европейской России выделяя «северо-восточный» тренд смертности детей – постепенное увеличение коэффициентов младенческой смертности от украинских и южнорусских губерний до уральского региона – Вятской и Пермской губерний (Никитенко 1901: 58–59; Соколов / Гребенщиков 1901: 19). Вторая версия, хоть и не артикулированная конкретными исследователями, во многом проистекала из работ сибирских авторов, которые часто оперировали локальными выборочными сверхвысокими данными (Зверев 2014: 139–140). По итогам этого исследования более вероятной видится первая гипотеза, хоть она и нуждается в расширении репрезентативной источниковой базы.

Вторым важным результатом работы является ревизия проблематики причин такой высокой смертности грудных детей на позднеимперском Урале. Если ранее, во многом ориентируясь в том числе на сибирские территории, исследователи упоминали климатические трудности и архаичные практики ухода за младенцами среди крестьян-мигрантов, то итоги проведенного исследования потребовали обновления объяснительной концепции. На предварительном этапе можно выдвинуть две версии такой демографической ситуации. Первая связана с климатом и определяемым им режимом хозяйствования, в первую очередь, земледелием. Несмотря на часто более низкие зимние температуры, южносибирские аридные территории были довольно развиты в сельскохозяйственном отношении, в то время как Урал характеризовался во многом низкоплодородными, лесистыми или гористыми почвами; свою роль играла и известная нестабильность уральского климата даже по сравнению с сибирским. Итогом этого были более высокие земледельческие риски. Вторая гипотеза связана с хронологией и источниками формирования населения. Урал начал заселяться в XVII в. с наиболее активной фазой в XVIII в. во многом старообрядцами Русского Севера и Поволжья. Более ранняя колонизация вместе с сильнейшим неприятием любых бытовых новшеств староверческим население могли привести к консервации в регионе архаичных моделей ухода за детьми, которые впоследствии воспроизводились даже поздними новоселами. Сибирские же губернии, в свою очередь, наиболее активно осваивались в XIX в. выходцами из Европейской России и Украины, которые к этому моменту уже имели более прогрессивные бытовые практики.

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований по соглашению № 19-09-00292 «Пространственный анализ детской смертности на Урале в конце XIX – начале XX в.: этно-религиозные и социально-экономические факторы».